Содержание материала



Мотострелки окапывались...

О наблюдении по-прежнему не могло быть и речи, хотя волны густого тумана чуть поредели. Полагались только на слух. Пока все было спокойно.

Вдруг Багаев насторожился, припал ухом к земле. Мы вопросительно на него посмотрели.

— Кажется, идут тевтоны.

— Кажется или идут?

Николай снова прислушался, помедлил.

— Точно — идут.

Я тоже стал улавливать далекий гул. Он медленно нарастал.

— К бою! — раздалось у минометчиков на позициях.

Разведчики сняли автоматы с предохранителей, достали гранаты. Кинжалы — за голенища. На всякий пожарный случай...

Шум вражеских машин то нарастал, то угасал. Показалось было, что они пошли стороной. Но вот из молочной пелены выполз один «тигр», второй... Пройдут с десяток метров вдоль посадки и остановятся. Орудие переднего танка сверкнуло выстрелом, и снаряд выбросил землю рядом с санитарной повозкой. Пошли лупить остальные. Все-таки немцы приняли телегу за настоящую пушку! Угомонились лишь, когда разнесли ее в щепу...

За танками, прикрываясь броней, ускоренным шагом шли автоматчики.

И тогда грянул залповый огонь минометов. Тускло вспыхнули разрывы. В душе я иногда посмеивался над «самоварниками», но такое зрелище приходилось наблюдать не часто. Мины с крутой навесной траектории, как из рога изобилия, сыпались на головы гитлеровцев, накрывали огнем целые площади. Автоматчиков сразу отсекло от танков. Поредевший их строй стал ломаться. Одни, словно по инерции, продолжали еще бежать вперед, другие стали поворачивать назад.

Еще большее замешательство внес огонь мотострелков. Не отставали от них и разведчики. Ситников, налегая грудью на «дегтяря», приговаривал:

— Знает лиса, в чей курятник прогуливалась.

Уцелевшие немцы откатились назад, растворились в тумане. Стали сдавать назад и танки.

Разбирая позже «по косточкам» перипетии боя, мы даже удивлялись: ни одного убитого среди нас, оружие цело, только трое раненых. Даже лошади минометчиков вели себя спокойно, хотя снаряды рвались совсем рядом...

Несмотря на отчаянные контратаки гитлеровцев, бригада упорно продвигалась вперед — к Николаеву.

Хребет врага трещал. По мере приближения к городу полоса наступления все больше сжималась, боевые порядки наступающих становились плотнее. Сказывалась, однако, острая нехватка боеприпасов — ограниченное их количество не позволяло подавить огневые средства противника и разрушить его инженерные сооружения. Поэтому бои стали принимать затяжной характер.

...Получив задание на поиск, мы разместились в какой-то халупе за хутором Шевченко. Было ветрено и промозгло. С полей тянуло сыростью, гниющей соломой, размокшим черноземом. Хата была пустой, продувалась сквозняком.

Я подсветил фонариком карту: от хутора вилкой расходились дороги — железная и грунтовая. Идти вдоль железной не было никакого резона, и я решил следовать вдоль грунтовки.

К полуночи ветер усилился, небо еще больше почернело, на нем, будто вывернутом наизнанку, тускло замигали звезды.

Коротко напомнил разведчикам:

— Интервал пятнадцать метров. Первым иду я, замыкающим — Багаев. Сбор — у разрыва лесопосадки.

Так и шли — то собираясь, то снова расходясь. В темноте приходилось полагаться больше на слух, чем на зрение.

И тут рядом что-то звякнуло, жидкие полоски света от фонариков скользнули по... бронированным корпусам танков. Послышались гортанные обрывки фраз.

Я рывком пригнул к земле голову Ситникова, выдохнул ему в ухо:

— Никак немцы окопались со своими коробками.

Предположение подтвердилось, когда в погасший костер кто-то плеснул «горючки», и вспышка высветила три или четыре «тигра».

Тут «языком» вряд ли можно было поживиться. Пришлось отползти назад, взять чуть левее. Невезение на этом не кончилось: только стали обходить гитлеровцев с танками, наткнулись на орудия. После узнали, что это были остатки разгромленного у хутора Шевченко 93-го противотанкового дивизиона.

Оставалось одно — забраться поглубже в тыл противника. По опыту знал — там враг более беспечен, бдительность его притуплена. Может, какого зверя и заарканим. Надо только держаться дороги.

Время шло, поворачивало к рассвету, а вокруг — ни живой души, ни машины, ни мотоциклиста... Алешин елозил на коленях, чертыхался.

— Зря, командир, мы эту волынку затеяли. Надо было тех танкистов пошерстить. Или артиллеристов по щекотать. Там видно было бы...

Затея, конечно, глупая: впятером на рожон переть нет никакого смысла. Что ж, подождем еще...

И вдруг вдалеке мелькнуло два пучка света. Мы настороженно прислушались. Машина?.. Сзади показался еще один огонек. Ветер неожиданно стих, до нашего слуха долетел треск.

— А ведь это мотоцикл? — вопросительно произнес Багаев.— Ей-богу, мотоцикл! — подтвердил он после паузы.

Мы пробежали вдоль лесополосы, залегли у обочины. Оружие — на боевом взводе. Ермолаев держал в одной руке моток прочной веревки, в другой — «кошку».

Я коротко приказал:

— Первым бросает «кошку» Ермолаев. При неудаче заваливаем водителя. Желательно первым выстрелом.

Треск мотоцикла все ближе и ближе. Определили — едут двое. Я почувствовал учащенное сердцебиение. За себя и за своих разведчиков не опасался. Одного боялся — такой шанс уже не подвернется. Малейшая промашка, и придется возвращаться с пустыми руками.

— Ну, Семен Петрович, действуй!

Ермолаев как-то из-за спины бросил «кошку». Все последующее произошло очень быстро. Мотоцикл повело вправо, луч фары лизнул верхушки лесопосадки. Мотор чихнул и заглох. Водитель катался по земле и дико визжал. Оказалось — острие «кошки» вонзилось ему в плечо.

Я скорее почувствовал, нежели увидел, как метнулись впереди две тени — Алешин и Багаев. Потом впереди послышалось тяжелое сопение... Разбираться в этих звуках было некогда. В два прыжка очутился на дороге. Там Алешин и Багаев уже вытащили из люльки стонущего офицера, который монотонно повторял:

— Унмёглих, унмёглих!..*

Может, может, господин гауптман! — процедил Ситников и, подталкивая стволом автомата пленного, приказал ему идти в лесопосадку.

* Не может быть!., (нем.)

Мотоциклист уже не шевелился. Его взяли за ноги и поволокли следом за офицером. Там привалили хворостом.

Убрали с дороги и мотоцикл. Следы замели. Все шито-крыто.

На вопросы Ситникова гауптман отвечал уклончиво, но проговорился, что в Николаеве русским приготовлен «сюрприз», о который они обломают зубы.

В штабе бригады гитлеровец стал поразговорчивей. Поняв бессмысленность запирательства, показал, что костяк обороны Николаева составляют 17 отдельных батальонов 999-го крепостного имперского полка, каждый из которых насчитывает до четырехсот человек. Некоторые из них размещены в рабочих районах города и на верфях и призваны подавлять активные действия подпольщиков. А они делали все, чтобы дезорганизовать тыл врага: уничтожали склады с военными запасами, подрывали железнодорожные пути, мосты, истребляли оккупантов.

С целью быстрейшего освобождения Николаева и захвата переправ через Южный Буг, а также плацдарма на его правом берегу в корпусе были созданы четыре передовых отряда. В один из них вошел 99-й отдельный мотоциклетный батальон капитана Субботина.

Особое значение и для нас, и для противника имела переправа в районе Варваровки. Это был единственный наплавной мост, по которому гитлеровцы могли драпануть в сторону Одессы. Не удивительно, что над переправой с рассвета и дотемна патрулировали самолеты, специальное подразделение осуществляло строжайший контроль на подходах к мосту.

Мы тщательно изучили по карте местность, оценивали каждую деталь на аэрофотоснимках. Район предстоящих действий расположился как бы на полуострове. С севера течет Ингул, извивается внизу, отсекая Николаев от равнины. С запада его охватывает излучина Буга, на юге — широкий разлив лимана. Перешеек на востоке, как горлышко бутылки. Условия для наступления невероятно трудные — бой придется вести в узкой полосе местности, которую гитлеровцы прочно прикрыли различными заграждениями.

Такого напряжения я не испытывал еще никогда. В те дни мы буквально не вылазили из разведки. Возвращались и думали: ну все, хоть малость отдохнем, приведем себя в божеский вид... Но не тут-то было! Одно задание следовало за другим. В основном разведывали с саперами и наносили на карту минные поля. А мин на подступах к Николаеву немец не пожалел. Среди них были и пятикилограммовые, способные подорвать тяжелый танк, и четырехсотграммовые, рассчитанные на уничтожение автомашин и пехоты, и двухсотграммовые, прикрывающие подступы к переднему краю обороны, мины-ловушки и мины-сюрпризы — круглые и четырехугольные, в деревянных футлярах, в металлических банках. Это была законсервированная смерть, спрятанная от взора, тайная и мгновенная.

Возвращаясь из очередной вылазки, мы ликовали: карта прямо-таки пестрела от пометок и до своих, как говорится, рукой подать. Но тут попали под такой обстрел, который и в кошмарном сне не приснится. Местность открытая, некуда приткнуться. Рядом падали и рвались снаряды и мины чудовищной силы. Помня старую и мудрую примету — снаряд или мина в одно и то же место не попадают,— приказал всем прыгать в воронки.

Мелькнула мысль: может, это и есть то «всесокрушающее оружие», о котором говорил пленный капитан, а именно — десятиствольные минометы?

А над головой ходуном ходит воздух, визжат осколки. Казалось, все нутро встряхивает до самых кишок...

Вдруг кто-то навалился сверху, да так, что кости затрещали. Вначале и не сообразил, что это. Оказалось, в мое «убежище» вскочил Алешин...

— Вот это фриц, едят его мухи, шороху наделал,— он шапкой размазал грязные потеки на лице.— Меня словно бревном огрели по хребтине.

Только теперь я заметил на его фуфайке борозду с выдранной серой ватой. К счастью, осколок лишь задел кожу на спине.

Обстрел прекратился. Мы немного подождали и начали выползать из воронок. Перемазались землей с ног до головы.

Не успели очухаться, как немецкие минометчики вновь стали дубасить своими фугасными сундуками. Троих разведчиков ранило, сапер получил осколок в живот и, не приходя в сознание, скончался.

Пришлось ждать вечерних сумерек.

Наконец-то гитлеровцы угомонились. Мы положили убитого сапера на плащ-палатку, медленно двинулись в свое расположение.

По пути натолкнулись на неразорвавшийся турбореактивный снаряд. Раньше таких не видели. Боязливо его окружили. Так вот чем нас немец угощал! Прочитали маркировку. Это 320-миллиметровое хвостатое чудовище весило сто двадцать семь килограммов!

— Вес, как у нашего Багаева, — криво усмехнулся

Алешин, но шутка не получилась.

Вернувшихся разведчиков встретил капитан Козлов с бригадным инженером капитаном Артюшенко.

— Ну и видок у вас...— сочувственно смерил нас взглядом Борис Михайлович.

Детально доложив об участках минных полей, я рассказал о том, как попали под обстрел, о новинке, примененной гитлеровцами.

— Нужно сообщить начарту бригады,— сказал капитан Артюшенко и обвел на карте местонахождение снаряда.— Ну, а теперь по чарке водки и ужинать. Леонов там уже заждался...

В 18 часов 25 марта 1944 года штаб 2-го гвардейского механизированного корпуса получил боевое распоряжение 28-й армии, в котором говорилось: «В 20.00 из Богоявленска на южную окраину Николаева по реке Южный Буг выбрасывается десант 384-го батальона морской пехоты. Командирам 2-го гвардейского механизированного корпуса, 49-й гвардейской и 295-й стрелковых дивизий принять все меры для связи с ним в период боев за Николаев»*.

* ЦАМО СССР. Ф. 382. Оп. 8465. Д. 114. Л. 228.

Мехбригаде надлежало незамедлительно наладить связь с десантниками, быть готовыми поддерживать их в бою.

Группу морских пехотинцев с саперами и проводником Андреевым возглавил старший лейтенант Ольшанский. Состав десанта формировался целиком из добровольцев, и от людей не скрывали того, что шансов уцелеть у них мало...

К полуночи в разведроту прибыл капитан Козлов, обрисовал общую задачу: корпус переходит в наступление через два дня. Действовать придется ночью совместно с 10-м гвардейским стрелковым корпусом генерала Рубанюка. Но впереди, как всегда, пойдут разведчики. Их задача — стремительно прорваться к Варваровскому мосту, любой ценой помешать противнику взорвать его и захватить плацдарм на правом берегу Южного Буга.

В дальнейшем — прикрыть переправу с запада. Для осуществления этой операции и был создан корпусной отряд — отдельный мотоциклетный батальон, усиленный артиллерией, расчетами ПТР и саперами. Общее командование возлагалось на начальника разведки корпуса майора Неведомского.

Инструктируя разведгруппу у карты-схемы Николаева, капитан Козлов несколько раз подчеркнул:

— Взрыва моста не допустить. Захватить целым и невредимым. Чего бы это не стоило!..

Вскоре Бориса Михайловича вызвали к телефону. Звонили из штаба бригады. После короткого разговора он отдал трубку связисту, на ходу крикнул мне:

— Собирайся, велено прибыть к Рослову. Ситуация, кажется, меняется.

...Вместе мы вошли в блиндаж полковника Рослова. Стол с картами, два полевых трофейных телефона, а углу кровать, застеленная байковым серым одеялом. Рядом с комбригом — начальник оперативного отдела капитан Аплачко, инженер капитан Артюшенко.

— Ну, морячок, здравствуй! — положил мне на плечо широкую ладонь Александр Петрович. И без перехода продолжил: — Дело предстоит архитрудное. Суть такова: в корпусах элеватора засели десантники, намеченные удары с суши и с реки не получились. Теперь отряд Ольшанского оказался в окружении. Нужно установить с ними связь, оказать помощь. Туда через Водопой направляются разведчики Субботина. Медлить нельзя — дорога каждая секунда. Возьми добровольцев...

— Товарищ комбриг,— обратился я к Рослову,— когда во взводе идет речь о добровольцах, люди обижаются.

— Действуй по своему усмотрению. И будь повнимательней: в такой кутерьме не мудрено и друг друга перестрелять.

А время поджимало.

С капитаном Козловым согласовали маршрут: решили идти вдоль «железки» от станции Водопой к южному порту. Наш переход через боевые порядки гитлеровцев приказано было обеспечить автоматчикам капитана Кузнецова, поддержку минометами осуществлял старший лейтенант Ктоян. Дали нам и опытного радиста, ранее окончившего спецшколу разведки,— сержанта Мосягина.

Итак — вперед. Десять теней, бесшумно миновав вражеские заслоны, по кустарникам и овражкам устремились к насыпи.

Ночь выдалась промозглая. Над головой — серое с черными полыньями небо, Сбоку влажно поблескивали нитки рельсов. От шпал тянуло мазутом, под сапогами скрипела щебенка. Все тихо...

И вдруг стало светло как днем. Инстинктивно плюхнулись на землю. Ракеты вспыхнули над головой. Стрельбы не было — значит нас не заметили. Но подниматься опасно. Ко всему прочему, заметили группу идущих гитлеровцев. Все отчетливей чавкали их сапоги, изредка доносился говор...

— Отступают к Николаеву,— как бы подтвердил мою мысль Ситников.— Подсвечивают себе путь ракетами...

— Пристроиться бы к ним, командир,— кипятился Алешин,— и в спину врезать, полетели бы похоронки в фатерляндию...

— Я-те врежу! Пускай топают. Далеко не уйдут.

Колонна, звякая своей сбруей, прошла.

Теперь надо выбрать удобный момент и проскочить на противоположный скат насыпи. Натолкнулись на канализационную трубу. Можно было пролезть по ней, но решили не терять времени — перемахнули через рельсы. И как только выползли наверх — ударили автоматные очереди.

— Дело табак, командир! — зло сплюнул Алешин. — Теперь не отстанут...

И действительно — по насыпи в нашу сторону бежали пять патрулей.

— Всем в трубу! — приказал я разведчикам.— Багаеву и Аверьянову остаться наверху, спрятаться.

Труба длинная, изогнута коленом. Свод — в мочалках паутины, на дне — вонючая жижа. Поползли вперед, работая локтями. От смрада выворачивало наизнанку... Еще метр — и уткнулись в нагромождение камней. Торец трубы разбит, с верхней части свисают на желез ных нитях обломки бетона. Посмотрели — дальше мыше не пролезть. Ловушка стопроцентная!

Немцы орали: «Раус!»*, стали стрелять в трубу, но пули нас не доставали, только уши закладывало. А те сделают паузу и опять за свое — татакают из автоматов то длинными, то короткими очередями. Мы не отвечали.

* Выходи! (нем.)

Просидели так около получаса. Прислушивались. Наконец, в трубе что-то стало хлюпать. Ага, поползли!

— Вылази, жить будете! — отчетливо услышали хрипловатый голос.— А то к утру шашлык сделаем.

— Сейчас я тебя накормлю, полицайская морда! — Ситников пополз назад, расчищая себе дорогу огнем. Нажимал спусковой крючок автомата до тех пор, пока из патронника не вылетела последняя гильза. Выложил весь магазин.

Наверху тоже шла пальба.

Еще немного подождали, прислушались. Стало тихо, только в ушах звенело. По одному поползли назад, к срезу трубы.

Ситников, прежде чем выскочить, дал очередь и рванулся вперед. За ним — Алешин.

Отдышались, оглянулись. Недалеко над убитыми немцами и полицаем стоял Багаев, держа ППШ за кожух. Рядом сидел на камне Аверьянов, перематывал портянку. Третий патрульный валялся на склоне насыпи.

— Вы только в трубу залезли — показались патрульные. Два остались на насыпи. А эти,— Багаев кивнул в сторону немцев и полицая в черной шинели с серым воротником, — стали подкрадываться, как хорьки к курятнику... Потом фрицы толкнули полицая: мол, лезь первым. А те крысы сверху наблюдают. Я думал, ваш и след простыл, а вы там сабантуй устроили. Когда эти трое, словно ошпаренные, выгреблись из трубы — мы их и уговорили. И верхних тоже...

Да, обошлось, но сколько потеряно времени!

Параллельно с нашей группой к морякам пробивались разведчики капитана Субботина. Им сразу не повезло: несколько человек наскочили на мины. То же самое случилось и с первой ротой, когда она начала рассредоточиваться. Комбат приказал артиллеристам выкатить орудия на прямую наводку. Прикрывшись их огнем, саперам все-таки удалось сделать несколько проходов, но в дальнейшем батальон успеха не имел. Погиб командир взвода лейтенант Быков, в обе ноги ранило старшего лейтенанта Вашковца...

И снова Субботин поднял людей в атаку. На этот раз прикрытие, оставленное гитлеровцами, раскрошилось, как льдина, пропитанная водой.

Пробиваться к десантникам становилось все трудней...

Не ввязываясь в перестрелку, обходя скверики, дома, мы шаг за шагом приближались к элеватору.

А город полыхал. Горели дома, магазины, склады... Гитлеровцы взорвали причалы порта, электростанцию, цеха судостроительного завода.

Ольшанцы так и не получили долгожданной помощи, но горстка оставшихся в живых морских пехотинцев держалась стойко.

То, что мы увидели на территории элеватора, трудно описать. От руин и воронок тянуло едкой гарью, в стенах построек — огромные рваные бреши. Снаряды превратили в груду щебня двухэтажное здание конторы, ребрами светились почерневшие остовы вагонов, большой сарай выглядел, как решето. На битом кирпиче, крошеве камня-ракушняка валялись исковерканные автоматы и противотанковые ружья, спирали пулеметных лент, обрывки тельняшек, простреленные фляги, сгоревшие дымовые шашки, окровавленные куски бинтов...

Среди этого хаоса лежали убитые моряки. Многие сжимали уже остывшее оружие.

Опоздали! Пробейся мы к десантникам чуть раньше, этих ребят лежало бы на обожженной земле гораздо меньше...

Но то, что они сделали,— верх человеческих возможностей! На каждом метре портового двора валялись трупы гитлеровцев, здесь и там навеки застыли громадины танков с установленными на башнях огнеметами, перевернутые повозки...

Несколько дней спустя взятый в плен обер-лейтенант на допросе признался: «Командование Николаевского гарнизона было весьма обеспокоено тем, что за короткий срок был разгромлен целый батальон...» А это — до семисот вражеских солдат и офицеров!

Среди развалин мы заметили... женщину. Она, спотыкаясь, что-то искала среди обломков здания, останавливалась, хваталась руками за голову. Заметив нас, подошла, уставилась застывшими зрачками. Мне показалось, что она не в своем уме. А может, так оно и было... Постояла, затем цепко схватила Алешина, потянула за собой. У подвала, уронив голову — то ли поседевшую, то ли присыпанную пылью от штукатурки,— лежал десантник в обгорелом и иссеченном осколками ватнике. Алешин поднял его на руки, вынес к нам, осторожно опустил на землю, кое-как перевязал грудь. Потом под голову положил найденную противогазовую сумку.

Раненый судорожно хватал воздух, по-видимому, наглотался дыма от шашек, которыми немцы забрасывали моряков. Пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта пошла кровь. И затих.

Мы молча сняли шапки.

А из ближайших улиц к элеватору опасливо потянулись жители.

Их обогнало несколько наших бойцов...

Теперь я вел разведчиков к Варваровскому мосту. В сторону реки стремились и мы, и гитлеровцы, чтобы через переправу выскочить из города на Одесское шоссе. Нам же нужно было сохранить мост любой ценой.

Николай Мосягин связался с капитаном Козловым, который находился где-то в районе железнодорожного вокзала. На этот раз рация сработала безукоризненно. Доложил обстановку и свое решение идти вдоль реки — в прибрежных кустарниках и овражках легче укрыться от наблюдателей.

Направил бинокль на мост. Он еще цел. Взрывать его противнику нет пока никакого резона, ибо со стороны города немцы нагнали туда массу всевозможной техники, к мосту неудержимо стекались толпы немецких и румынских солдат.

Мы буквально скатились вниз по прибрежному откосу... и попали под огонь вражеского пулемета.

Моментально сработала мысль: единственный выход — подлезть под свайный деревянный причал.

Конец марта, вода холоднющая, обжигающая. Словно тисками, сжало тело. Чем дальше заходили в воду — где по пояс, а где и по шею,— тем больше немели ноги, тяжелели, словно к ним подвесили гири.

Багаев, материвший весь личный состав святителей, вдруг затих. Оказывается, рукой задел за что-то выпуклое, скользкое.

— Мина! — выдохнул.

Да, это прибило к причалу одну из мин, которые немцы ставили на случай появления наших военных судов. На сей раз пронесло... Но у меня между лопатками — будто изморозь выступила.

Выбрались из-под дощатого причала, нашли выгодное место для наблюдения. Теперь весь мост был как на ладони, рядом.

А у переправы творилось невообразимое: подъезжали штабные машины, повозки, подскакивали мотоциклисты... Крики, ругань, свист. Кто-то истошно орал: «Хальт ден рохен! Марширен, думмес фи!»*.

* Заткни глотку! Марш, скотина! (нем.)

Немецкие солдаты сцепились с румынами. Представители «высшей расы» бросились на союзников с кулаками, отстаивая свое право первыми драпать к Одессе.

Пробка постепенно рассасывалась, а те, кому не удалось улизнуть, отхлынули назад — по набережной ударили наши пулеметы. Гитлеровцы ответили не менее плотным огнем. Потом на отлогом берегу фонтаны земли подняли вражеские мины. Мы хорошо видели, как первые ряды наступающих залегли, остальные попятились назад.

— Где же наши самоварники, едят их мухи! — стукнул кулаком об землю Алешин.

Его словно услышали на расстоянии минометчики, точно накрыли цели, затем перенесли огонь чуть ниже по вражеским автоматчикам, засевшим у подхода к мосту. А на нем уже задвигались какие-то серые фигуры. Видимо, саперы готовили переправу к взрыву.

Я выхватил пулемет у Ермолаева, полоснул очередями по минерам. Те бросились в укрытие...

— Наши! Наши! — поднялся во весь рост Аверьянов и подбросил шапку вверх.

Прямо на нас бежали — я сразу их узнал — разведчики капитана Субботина. С ними — несколько незнакомых бойцов.

— Вы кто, братцы? — спросил тяжело дышавших пехотинцев.

— Из гвардейского полка Свиридова!

Мы недоуменно переглянулись.

— Что пялите глаза? У вас командир корпуса Свиридов, а у нас комполка с такой же фамилией...

Гитлеровцы отбивались с удвоенной яростью. Они уже знали — мост им не проскочить и он вот-вот взлетит на воздух.

Наступила критическая минута. Возникло опасение, что пока артиллеристы будут «щупать» позиции противника, саперы успеют подорвать мост. Те уже переползали на безопасный для них конец сооружения.

Теперь мы действовали вместе с разведчиками Субботина. Комбат принял решение — стремительной атакой смять заслон у моста. По его сигналу ринулись в атаку. Минеры, угодив под перекрестный огонь, бросились бежать, кидая шнуры, зажигательные трубки. Метались по деревянному настилу, сигали через перила в реку... Те, кто засел у переправы, поняли, что положение безвыходное, поперли на мост.

Мост удалось захватить целым. И хотя через него кое-кому из немцев удалось улизнуть, основные силы вражеского гарнизона оказались в критическом положении. И здесь мы здорово накостыляли злосчастным «мстителям», да и румынам порядком досталось.

Над городом взвился красный флаг. Своим освобождением Николаев обязан и нам, гвардейцам генерала Свиридова. В оперативной сводке 28-й армии от 29 марта 1944 года говорилось: «...2-й гвардейский механизированный корпус в ночь на 27 марта передовыми частями ворвался на юго-восточную окраину города, в течение суток вел упорные уличные бои; на следующий день во взаимодействии с 10-м гвардейским стрелковым корпусом, преодолев огромное сопротивление врага, его инженерные заграждения, в 1 час ночи ворвался в город. 4-я и 5-я гвардейские механизированные бригады достигли рощи юго-западнее Варваровской переправы, а 6-я гвардейская механизированная бригада вышла к вокзалу» *.

* ЦАМО СССР. Ф. 382. Оп. 8465. Д. 114. Л. 243.

Николаев. Когда началась война, мне пришлось в нем пробыть ровно сутки. Но даже за это короткое время я не мог не влюбиться в этот своеобразный южный город с его улицами, прямоту которых подчеркивали пирамидальные тополя и акации, аккуратные домики под черепицей, малахитовый отблеск бугской воды...

А что увидел теперь? Все вокруг разорено, обезображено. Многие постройки разрушены, под ногами крошево из битого стекла. Даже в самом центре города надолбы, траншеи, мотки колючей проволоки...

Ходить и ездить следовало с опаской — многие дома, мостовые, тротуары, скверы противник заминировал.

Саперы майора Фомина осматривали каждый дом, прилегающую территорию, слушали миноискателями землю. Иногда останавливались, клали свое «оружие», приседали на корточки, медленно и осторожно разгребали грунт руками, извлекали из ямок круглые лепешки мин...

Позже на улицах появились местные жители. Они разбирали развалины, очищали улицы, сбивали указатели — стрелки, круги, квадраты, всю оккупационную бутафорию, определявшую режим городской жизни.

Мужчины, женщины и дети с явными признаками истощения подходили к нашим солдатам и офицерам, обнимали их, плакали, рассказывали о тех бедах, которые им пришлось пережить в течение почти трех лет. Особой жестокостью отличались гитлеровцы из 783-го охранного батальона. Чудовищные преступления творились по указкам коменданта Николаева генерала Винклера, начальника жандармерии области майора Бютнера, начальника охранной полиции города майора Витцлеба, его заместителя капитана Шмале. Грабеж фашисты превратили в своего рода индустрию. Они вывозили заводское оборудование, станки, трамвайные вагоны, отправляли в Германию эшелоны с зерном, салом, птицей, овощами, лекарственной травой, облагали население штрафами, налогами, контрибуциями. Среди бела дня эти «знатоки старины и любители изящных искусств» выдирали картины из рам, которые находились в историческом музее Верещагина, отправляли в Германию.

В зоосаде немцы застрелили и сожрали медведей и косуль, а румыны повылавливали золотых рыбок из аквариумов и продавали их на базаре.

Немало злодеяний посеяли здесь оккупанты, многое удалось им разрушить. Вот только душу советского человека, его надежды разрушить они не смогли. Восторжествовала грозная сила правды, правое дело. И возвратилась вновь сюда песня, которая родилась в горькие дни отступления:

Нас опять Одесса встретит как хозяев,
Звезды Черноморья будут нам сиять.
Славную Каховку, город Николаев,
Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

По случаю освобождения города состоялся многолюдный митинг. На импровизированную трибуну, украшенную флагами, поднялся секретарь обкома партии Иван Маркелович Филиппов и произнес проникновенную речь. Он горячо поблагодарил генералов, офицеров, солдат и партизан за освобождение, воздал должное тем, кто бился за город до последнего дыхания и пал смертью храбрых. Потом предложил почтить всех погибших минутным молчанием. В длинном скорбном списке значился и наш комбриг полковник Александр Петрович Рослов.

Закончился митинг знаменательно: по радио прозвучал салют, которым Москва поздравляла освободителей Николаева. У многих из нас на глазах были слезы радости за живых и печали за тех, кому не суждено было увидеть этот весенний день.

Чуть позже я случайно встретился с сержантом Николаем Беспечным из роты старшего лейтенанта Олега Чуринова. После Берислава наши пути разошлись, а вот теперь я подробно узнал из рассказа Николая о том, как дралась их рота и какова судьба ее командира...

Форсировав Ингулец, рота, не останавливаясь, двинулась в сторону хутора Шевченко. Здесь гитлеровцы сопротивлялись с особой яростью. Выбив их из хутора, подошли к железной дороге Херсон — Снигиревка. Но с ходу прорваться к ней не удалось, пришлось в лесопосадке окопаться.

Комбриг полковник Лященко вызвал к себе Чуринова и поставил задачу: растянуть подразделение по посадке на полтора-два километра, создать у гитлеровцев видимость, что здесь обороняется вся бригада. Она же в это время уйдет в сторону Музыковки. Чуринову с бойцами придется догонять бригаду после выполнения задания.

А оно было не из легких. Оборону пришлось занимать в абсолютной темноте, без карты, на незнакомой местности. К тому же после тяжелого наступления в роте осталось около полусотни бойцов. И все же гвардейцы продержались до установленного времени.

— А где же командир Олег Чуринов? — нетерпеливо спросил я сержанта.

— К Музыковке мы вышли без особых потерь, а вот здесь, у Водопоя, командира подловила пуля.

— И что с ним?.. — у меня сбилось дыхание.

Беспечный потянулся к брезентовому кисету, достал «катюшу» — самое надежное орудие для добывания огня. Кремнем служил осколок точильного камня, кресалом — обточенный кусок драчевого напильника, а трут был из какой-то кудели.

— Ранило его тяжело. Отправили в госпиталь...

Николай посмотрел на меня ободряюще:

— Да он у нас, товарищ младший лейтенант, живучий. Если бы это было первое ранение... Встретитесь еще.

А вал наступления неукротимо катился к Одессе. Преследования врага продолжались.

Вскоре мы узнали, что нашему корпусу присвоено почетное наименование «Николаевский». Не знаю, кто как, а я переживал особые минуты душевной приподнятости. Вот пойдем на Одессу, а там уже и до дома рукой подать... Мысли эти кружили голову, даже ночью снилось, как я со своими ребятами на бронетранспортере врываюсь в родной Мариамполь, разя направо и налево супостатов...

Но мечта мечтой, а обстоятельства выше нас. Поступил приказ: наш механизированный корпус выводится в резерв 3-го Украинского фронта и должен сосредоточиться в районе Калиновки